- Мировые СМИ, ПРЕССА, Статьи

Экстремисты моральной революции

Робеспьер, ты пойдешь за мной! – воскликнул Дантон, поднимаясь на эшафот.

Автор статьи – Адам Михник, главный редактор издания Gazeta Wyborcza, в прошлом один из самых известных польских диссидентов и политзаключенных, член Комитета по защите рабочих. Данный материал — сокращенная версия эссе, опубликованного в Gazeta Wyborcza в апреле 2005 года.
Русский вариант эссе впервые был опубликован в 4-м номере журнала «Россия в глобальной политике» за 2005 год. Затем, в том же году, переопубликован в Inosmi.ru.  Мы предлагаем вниманию наших читателей небольшие выдержки из этой многостраничной статьи, которые в условиях нынешней Армении приобретают особую актуальность на фоне возрастающей взаимной ненависти среди различных групп населения.
Вопросы, поднимаемые автором, приводимые им исторические примеры и проводимые параллели, возможно, могут помочь более трезво взглянуть на происходящие у нас процессы. Как в дни революционных преобразований, так и в будущем, если в нем наше общество ждет Реставрация. В обоих случаях ненависть и фанатичная уверенность в своей правоте всегда приводили и ведут к человеческим трагедиям. Сумеем ли мы осмыслить эти уроки истории? То, что для Франции было величайшей кровавой трагедией, для Армении может стать самоубийством.

Нам нужна моральная революция, потому что нас окружают «грязные души»: реакционеры, скрытые монархисты, люди мелкие, однодневные патриоты, составляющие заговоры в революционном правительстве, – так говорили якобинцы, радикальные революционеры. Моральная революция необходима, потому что процветает безнравственность. Реакционные газеты сеют обман, поэтому заставим их замолчать. Растет коррупция, поэтому пора взяться за богачей. Францию со всех сторон опутали предатели, эти ядовитые насекомые, распространяющие бесстыдство, фальшь, подлость. Из-за них рассыпалась в прах мечта о государстве и обществе, которые разделяли бы единую систему ценностей, о законах, позволяющих сохранить достоинство и братство и опирающихся с 1789 года на потребность творить добро. Моральная революция нужна нам сегодня, когда есть шанс выйти из кризиса беспамятства, преодолеть проклятие пренебрежения опытом прошлого. Нам необходимо Очищение, то есть обретение способности служить делу Революции, осознание собственных ошибок…

<…>

Знакомая интонация, не правда ли? И хотя исторические декорации сменились, я узнаю? ее, испытывая все большую грусть и удивление. Ведь подобные декламаторы должны были бы отдавать себе отчет, к чему ведут такого рода рассуждения. . .

Мы не устаем повторять, что история учит, но при этом остаемся плохими учениками. Вот почему я размышляю сегодня об экстремистах революционных и контрреволюционных, тех, кто мечтал о Великом Очищении и моральной революции не для того, чтобы раз и навсегда заставить умолкнуть язык террора, а потому, что был готов слышать его вновь и вновь.

<…>

А как красиво все начиналось… Революция вершилась под знаком надежды обрести Свободу, Равенство и Братство. Бастилия — бастион и символ тирании – была захвачена. Король Людовик XVI пошел на компромисс с революционерами; абсолютизм пал. Казалось, что «король с народом, народ с королем». Кстати, Бастилия, куда некогда заключали врагов короля, в июле 1789 года была местом заточения лишь семи узников – четырех мошенников, двух умственно неполноценных и одного посаженного по воле собственного отца. Каков бастион, такова и тирания. Абсолютизм с «выбитыми зубами». . .

<…>

И все же произошло историческое, эпохальное событие. Декларация прав человека и гражданина провозглашает: «Люди рождаются и остаются свободными и равными перед законом». Звучат слова Мари Жозефа де Лафайета о том, что народ становится свободным, как только сам того пожелает. Революционеры же повторяли: революция победила почти бескровно и открыла ворота, через которые Франция устремилась от тирании к свободе.

<…>

Реставрация тоже начиналась красиво. Вместе с Людовиком XVIII на смену длившемуся четверть века революционному и наполеоновскому хаосу пришло время примиренческих жестов и мягких высказываний. «Недоступный предубеждениям и чуждый мстительности» (так называл Людовика XVIII Франсуа Рене де Шатобриан, самый выдающийся из бурбонских идеологов) говорил: «Я от всего сердца прощаю всех тех, кто без повода с моей стороны стал моим недругом, и прошу Бога, чтобы он простил их».

От имени сторонников Реставрации Шатобриан провозглашал: «Мы желаем монархии, основанной на принципе равенства прав, на принципах морали, гражданской свободы, политической и религиозной толерантности».

В качестве акта примирения между Реставрацией и революцией Людовик XVIII подписывает Конституционную хартию, в которой гарантирует неприкосновенность собственности и сохранение дворянских титулов, пожалованных в эпоху Наполеона, а также декларирует основные свободы и гражданское равенство. Даже цареубийцам обещано прощение.

Людовик XVIII стремился успокоить французов, убеждая, что не хочет возмездия. Только «система умеренности», подчеркивал он, может предотвратить неизбежность того, чтобы «Франция растерзала себя собственными руками».

<…>

У каждой революции своя динамика; но каждая развивается чересчур медленно и в итоге оказывается либо незавершенной, либо преданной. Из недр каждой звучат призывы к ускорению, завершению, защите от измены делу революции.

Компромисс между революцией и монархом, позволивший учредить конституционное правительство и принять Декларацию прав человека и гражданина, революционеры праздновали как свою победу. Но этот компромисс, основанный на обоюдном согласии обозначить пределы своим притязаниям (согласие монарха ограничить свои полномочия, с одной стороны, и готовность революционеров умерить собственные требования – с другой), оказался хрупким.

Радикальные монархисты видели в нем капитуляцию короля, радикалы Революции – предательство ее идеалов. На подавление смуты следует бросить войска, считали первые. Долой короля, да здравствует республика, отвечали вторые. Якобинцы взяли верх. Монархисты бежали за границу, а король был заточен в тюрьму, осужден и обезглавлен. Каждый голос против ликвидации монархии – той, конституционной – теперь почитался изменой, равно как и мнение тех, кто взывал к нормальному судопроизводству или хотя бы к отмене смертного приговора.

Революция, начатая во имя свободы, перерождалась в действия, направленные на установление республиканского порядка, против конституционной монархии. Речь шла уже не о свободе, а о республике; те же, кому такая постановка вопроса была не по душе, подозревались в измене. Спор о республике в самом лагере революции превращался в беспощадную борьбу за власть.

<…>

У каждой реставрации своя динамика; но каждая развивается чересчур медленно и в итоге оказывается либо незавершенной, либо преданной. Из недр каждой реставрации на свет появляются радикальные ортодоксы – приверженцы дореволюционных институтов и обычаев. Эти экстремисты, хранители священного огня, отвергают любой компромисс между Традицией и Революцией: ведь Революция в их глазах – абсолютное зло, апогей абсурда и моральной деградации. «Чистая нечистота», «чудеса порчи, чудеса бессмыслицы, чудеса бандитизма» – так отзывался о революции Жозеф де Местр (Жозеф Мари де Местр – французский публицист, политический деятель и религиозный философ, один из вдохновителей и идеологов европейского клерикально-монархического движения 1-й половины XIX в. — Ред.). Экстремист воспринимает Конституционную хартию Людовика XVIII как нелепость, «порождение безумия и темноты». Пора покончить с химерой прав человека, вернуть цензуру и привилегии дворянского сословия, а католической церкви надлежит охранять порядок от «общественных отбросов равенства».

Экстремисты явно ничего не имели против того, чтобы «Франция растерзала себя собственными руками».

<…>

Нет никаких причин подвергать сомнению добрые намерения экстремистов-революционеров. Якобинцы и вправду хотели спасти революцию от роялистов, иностранных войск, предрассудков, измены и коррупции. Они, прилежные читатели энциклопедистов и Жан Жака Руссо, действительно стремились к тому, чтобы Францией правила добродетель. Во имя торжества над монархистами и аристократами-эмигрантами они конфисковывали их состояния и закрывали их газеты. Чтобы победить в войне – добивались сплоченности вокруг революционного правительства и карали за каждый «шаг в сторону». Чтобы избавиться от предрассудков – заставляли католических священников присягать на верность революции, а отказавшихся приговаривали к изгнанию. Чтобы искоренить измену и коррупцию – приняли Закон о подозрительных, согласно которому обыватели были обязаны доносить на сограждан. Число доносов стало мерой преданности делу революции. Францию охватил страх. Настали времена террора. Страна превратилась в театр одного актера – революционной гильотины.

Якобинцы видели в гильотине оружие революционной самообороны. Верили, что и революция, и гарантия стабильности правления Свободы и Добродетели – это они сами. Поэтому, жестоко защищая свою власть, они не испытывали особых угрызений совести, и каждый критикующий получал клеймо предателя.

Началось с суда над Людовиком XVI. Король виновен, потому что он король, и никто даже не озаботился сбором доказательств его виновности. Монарха следовало обезглавить – ведь приговор ему вынес народ в лице своих представителей.

<…>

Перед казнью Дантон (Жорж Жак Дантон – один из вождей якобинцев, казнен в 1794-м в связи с тем, что занял умеренную позицию по отношению к жирондистам. — Ред.) якобы сказал: «Во времена революций власть в конце концов достается самым большим мерзавцам». А на подходе к эшафоту выкрикнул: «Робеспьер, ты пойдешь за мной!»

Что и произошло спустя четыре месяца.

<…>

Любая реставрация не оправдывает ожиданий своих радикальных сторонников.

После вступительных деклараций о снисхождении и понимании, вслед за призывами «забыть о разделяющей Францию ненависти» наступил момент, когда экстремистов Реставрации охватило разочарование. А после «ста дней» Наполеона, этого непродолжительного периода идиллии в 1815 году, во Франции наступило время реванша со стороны «белых якобинцев».

Теперь экстремисты заявляли неблагодарным французам, что Людовик XVIII был «якобинцем, увенчанным цветком лилии». Они убеждали прекратить призывы к примирению, так как между партией палачей и партией жертв не может быть мира. Настало время свершиться правосудию – разумеется, во имя Великого Очищения Франции от адской грязи Революции и империи. Ибо, доказывали экстремисты, Революция – дитя гордыни и безумия, питавшееся трупами, чудовище, находившее наслаждение в разбоях, пожарах, резне и экзекуциях. Нужно вернуть старые предреволюционные законы и обычаи, привилегии для дворянства, аристократии и католической церкви, вернуть покорность и цензуру. «Свобода печати и свобода прессы – самые страшные бедствия нашего злосчастного времени», – полагали экстремисты.

Они искренне верили, что возврат к дореволюционному «золотому веку» необходим и реален. При этом они били тревогу: мол, Революция все еще сильна и большинство постов в правительстве занимают сторонники якобинцев и бонапартисты. Поэтому нужна Большая Чистка.

Белый террор утопил Францию в крови. Партизаны-роялисты взяли на себя роль мстителей, действуя в «лучших» традициях инквизиции. Репрессии ударили по всем подозрительным, а подозревать можно было каждого – не в якобинстве, так в бонапартизме. Тело убитого в Авиньоне наполеоновского маршала Гийома-Мари-Анн Брюна проволокли по улице и сбросили в Рону.

Королевское правительство издает проскрипционные списки. Возобновлена цензура. Топор палача возвращает гармонию и порядок. «Нужны кандалы, палачи, пытки, смерть; якобинцев – на плаху; необходим спасительный страх».

Когда Палата пэров судила известного наполеоновского маршала Мишеля Нея, приговор выносили его товарищи по оружию. Бывшим военным (за исключением Жанно де Монсея, отказавшегося председательствовать на процессе и посаженного за это в крепость, а также свидетеля защиты маршала Луи Николя Даву, много сделавшего для оправдания своего боевого соратника) не хватило чести и отваги – Нея осудили и расстреляли. Возрождая былые рыцарские добродетели, государство теперь опиралось на людей, способных доходить до низостей, проявлять трусость, угодничать, предавать.

Насилие, призванное гарантировать торжество Добродетели, превратилось в инструмент подлости. В лагере реставрации, по мере того как сдержанные и снисходительные теряли позиции, радикалы набирали вес. Реставрация, осуществленная по их схеме, должна была стать Большой Контрреволюцией, то есть революцией – тоже моральной – с отрицательным знаком.

Следовало свести на нет результаты всех перемен, произведенных Революцией: покончить с фантазиями просветителей на темы «общественного договора», конституции, «прав человека и гражданина», «парламентского представительства». Надлежало восстановить абсолютную монархию, потому что якобы только она способна вернуть порядок, установленный Господом и охраняемый католической церковью.

Возобладала позиция экстремистов – тех, кто верил, что «крупные политические поражения, и в особенности решительные атаки на государство можно предотвратить или отразить только с помощью столь же решительных средств». Самым же действенным из таких средств является насилие. Насилие вершит порядок, «удерживает замахнувшуюся для удара руку и грозит оковами, мечом, кнутом, виселицей».

Против бунтовщиков нужно высылать «солдат и палачей». Палач – вот кто истинный гарант порядка, побеждающего хаос, грязь и бунт.

Английский философ Исайя Берлин писал об авторе «Портрета палача»: де Местр был искренне убежден, что спасение человека возможно только благодаря террору со стороны властей, держащих его в повиновении. Человек «должен очиститься через длительное страдание», поскольку он безумен, низок и беспомощен. Те, кого Творец назначил для управления, обязаны безжалостно диктовать правила и столь же безжалостно истреблять врагов. Во имя моральной контрреволюции и Очищения.

<…>

Я уже слышу ироничные комментарии: все это, мол, пустая моралистика, избитые пресные фразы прекраснодушного идеалиста, не желающего понять, что у революций есть свои законы.

Но в том-то и дело, что экстремисты реставрации оказались ничем не лучше экстремистов-революционеров.

Быть радикальным революционером – значит переступить грань. Атаковать конституцию во имя утопии, республику во имя совершенной республики, упрекать гильотину за излишнюю мягкость к врагам, клеймить поборников умеренности как предателей революции, являться более красным, чем красные, более плебейским, чем плебеи, более «бешеным», чем самые радикальные радикалы, более бдительным, чем трибуналы бдительности, более подозрительным, чем знаменосцы подозрительности. Оставаться столь ярым защитником революции, что отправлять на плаху своих соратников.

Быть радикальным поборником реставрации – значит тоже переступать грань.

Полностью всю статью «Экстремисты моральной революции» читайте на сайте Inosmi.ru

Подписывайтесь и читайте новости от InfoCourier.am также на канале Telegram